Тексты песен казачий фольклор от Партизан FM

Что такое народная песня? Отвечая на этот вопрос, обычно дают определение в буквальном смысле слова, то есть ставят «пределы», границы этому явлению. А что же, собственно, находится внутри этих границ, остается нераскрытым. Поделенным по разным жанрам (свадебные, рекрутские, исторические, обрядовые, плясовые, военные песни), по географическому или национальному признаку – но нераскрытым. Более того, «плывут» и скользят, как непослушная шелковая ткань на столе, и сами границы.

Народная – значит, не авторская? Но многие песни, чей автор известен, стали народными. Значит, те, которые весь народ принял и поет? Но количественный подход подводит. Сегодня большой пласт народных песен вовсе позабыт и не поется, другие известны единицам или десяткам человек, и сравнительно небольшой корпус народных песен знаком достаточно широкой аудитории, но никогда не поется в определенных кругах. Например, очень многие поют т.н. бардовские песни, но они именно авторские, а не народные, их ни с чем не спутаешь, даже если имя автора позабудется.

И интересно, что даже если начать суживать это понятие и заниматься оПРЕДЕЛением, границы опять поползут. Например, русские народные песни. Песни на русском языке? А как же быть с казачьими песнями, половина которых звучит на украинском, или на каком-то русско-украинском диалекте? Значит, границы шире. Но они не совпадут с границами Российской империи, либо СССР, либо бывшей РСФСР. Они будут местами шире их, местами уже, и поистине неблагодарное дело использовать тут географический или языковой подход.

Что в народной песне есть? Да почти все, что и в не народных. Патриотизм и готовность сложить голову за свою веру/страну/генерала – пожалуйста, «По горам Карпатским», «Полно вам, снежочки». Нежелание сложить голову и воевать за чьи-то идеалы – пожалуйста, от бесчисленных рекрутских песен до песни Бумбараша «Наплевать». Любовь к крестьянскому труду – сколько угодно. Неприятие полевых работ и желание использовать наемную рабочую силу – почему бы и нет, вот замечательная казачья дума «От плетневых от ворот…» Любовь и верность – примеров тысячи. Случайные связи и обман – тоже бывает, кто не верит, послушайте онлайн «Раз ухаживал за девушкой три года»), циничные повествования о совсем уж подсудных делах – и такое пели («Шинкарочка Галя», она же «Ехали казаки»).
Проще сказать, чего в народных песнях нет. В них нет фальши.

В общем, народная песня – тонкая материя. Во французском языке есть выражение «национальный мотив» – air national, где air – «воздух», «дух», «напев», «мотив». Известно евангельское выражение «Дух дышит, где хочет». Словом «дух» переведено греческое «пневма», которое может означать и «ветер». Примечательно, что в английском и французском переводах Библии в этом тексте слову «пневма» соответствуют wind и vent, то есть тот же ветер. И как не вспомнить тут замечательную байку С. Писахова «Морожены песни», где используется все тот же образ песни-дыхания.

Наконец, говорят же «Песня – душа народа». Оттого-то народные песни такие разные, ведь и народ не маленький, и настроение у него переменчиво, как ветер.
Дорогой читатель, если ты дошел до этих строк, то можешь попенять на то, что и мы не раскрыли понятие народной песни. И будешь прав. Раз не удалось нам, то и ни у кого не получится, это точно… Что же делать? Петь песни, слушать их (в том числе слушать онлайн), сочинять новые и не заморачиваться научными определениями.

Когда мы были на войне,
Когда мы были на войне,
Там каждый думал о своей
Любимой или о жене.
Там каждый думал о своей
Любимой или о жене.

И я, конечно, думать мог,
И я, конечно, думать мог,
Когда на трубочку глядел,
На голубой ее дымок,
Когда на трубочку глядел,
На голубой ее дымок.

Как ты когда-то мне лгала,
Как ты когда-то мне лгала,
Что сердце девичье свое
Давно другому отдала.
Что сердце девичье свое
Давно другому отдала.

Но я не думал ни о чем,
Но я не думал ни о чем,
Я только трубочку курил
С турецким горьким табачком.
Я только трубочку курил
С турецким горьким табачком.

Я только верной пули жду,
Я только верной пули жду,
Чтоб утолить печаль свою
И чтоб пресечь нашу вражду.
Чтоб утолить печаль свою
И чтоб пресечь нашу вражду.

Когда мы будем на войне,
Когда мы будем на войне,
Навстречу пулям полечу
На вороном своем коне,
Навстречу пулям полечу
На вороном своем коне.

Но видно смерть не для меня
Но видно смерть не для меня
И снова конь мой вороной
Меня выносит из огня
И снова конь мой вороной
Меня выносит из огня

Так уж случается, если встречаются
Несколько старых друзей, –
Все, что нам дорого, припоминается,
Песня звучит веселей.

Редко, друзья, нам встречаться приходится,
Но уж когда довелось,
Вспомним, что было, и выпьем, как водится,
Как на Руси повелось!

Пусть вместе с нами семья ленинградская
Рядом сидит у стола,
Вспомним, как русская сила солдатская
Немца на запад гнала!

Вспомним мы тех, кто командовал ротами,
Кто умирал на снегу,
Кто в Ленинград пробивался болотами,
Горло ломая врагу.

Вспомним мы тех, кто зимою холодною
В мерзлых лежал блиндажах,
Бился на Ладоге, бился на Волхове,
Не отступал ни на шаг.

Вспомним мы тех, кто упал под Синявиным
тех кто не здался живьём.
Выпьем за Родину нашу привольную,
Выпьем и снова нальем.

Встанем и чокнемся кружками, стоя, мы
В братстве друзей боевых,
Выпьем за мужество павших героями,
Выпьем за встречу живых!

Выпьем за русскую удаль кипучую,
За богатырский народ,
Выпьем за армию нашу могучую,
Выпьем за доблестный флот!

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег катюша,
На высокий берег на крутой.

Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.

Ой ты, песня, песенка девичья,
Ты лети за ясным солнцем вслед
И бойцу на дальний пограничный
От катюши передай привет.

Пусть он вспомнит девушку простую,
Пусть услышит, как она поет,
Пусть он землю бережет родную,
А любовь катюша сбережет.

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег катюша,
На высокий берег на крутой.

Слова М. Исаковского

В темной роще глухой Партизан молодой
Притаился в засаде с отрядом.
Под осенним дождем Мы врага подождем
И растопчем фашистского гада!

Ни сестра, ни жена Нас не ждет у окна,
Мать родная на стол не накроет.
Наши семьи ушли, Наши хаты сожгли,
Только ветер в развалинах воет…

И летит над страной Этот ветер родной,
Он считает и слезы, и раны,
Чтоб могли по ночам Отомстить палачам
За детей, за отцов партизаны.

В темной роще глухой Не светила луна,
В небе ясном заря потухала.
Там фашистский обоз Полетел под откос
И на собственных минах взорвался.

Ой да ты калинушка, размалинушка,
Ой да ты не стой не стой на горе крутой.

Ой да ты не стой не стой на горе крутой
Ой да не спущай ты листья во синё море.

Ой да не спущай ты листья да во сине море
Ой да во синём море корабель плывет.

Ой да во синём море корабель плывет
Ой да корабель плывет, лишь волна ревет.

Ой да корабель он плывет, лишь волна ревет
Ой да как на том корабле три полка солдат.

Ой да на том корабле три полка солдат
Ой да три полка солдат, молодых ребят.

Ой да три полка да солдат, молодых ребят
Ой да как один то из них Богу молится.

Ой да как один то из них Богу молится,
Ой да Богу молится, домой просится.

Ой да Богу молится, домой просится,
Ой да ты, полковник мой, да отпусти меня домой.

Ой да ты, полковник мой, да отпусти меня домой
Ой да отпусти меня домой к отцу с матерью.

Ой да к отцу с матерью к молодой жене
Ой да к молодой жене к малым детушкам.

Ой да к малым детушкам, к частым звездушкам
Ой да частым звездушкам, соколятушкам.

​Поломаться, поломаться
поломаться хочется.
А по правде мне сказать,
и подраться хочется.

Выходите будем биться
на высоком береге.
Вы ребята начинайте,
я по позже подойду.

Говорят что мы буяны,
нам на это наплявать.
Нам бы драться, задираться
да бабенок обнимать.

Финский ножик, финский ножик,
позолоченый носок.
Кто со мной подраться хочет
заготовь на гроб досок.

Ваньке стукнули свинчаткой
и подбили левый глаз.
А теперь ему косому
из девчат ни кто не даст.

Пусть мне ноги поломают,
кровь из носа будет течь.
Ничего что глаз подбитый,
мне б женилку уберечь.

Ванька справа, Петька слева
Колька бей по темечку.
Я б ребята вам помог,
да подовился семечкой.

Я на битву собирался,
тятька ножик наточил,
мамка гирьку навязала,
брат обрезок зарядил.

Ты играй, играй гармошка.
двадцать пять, на двадцать пять
заводи ребята драку,
наша вынесет опять.

По деревне мы идем,
раскоря..корячимся
кто на встречу попадется.
В лоб дадим и спрячемся.

Меня били колотили,
как большого борова,
всей деревней колотили
ох досталось здорово.

За окном растет калина,
на столе бутылки
вилы где-то потеряли
в дело пошли вилки.

Я шагаю по траве
рубаха бедая в крове,
посчитай моя маруха
сколько ран на голове.

Восемь месяцев не дрался
кулаки заржавили,
только вышел за ворота
фонарей наставили.

Нас побить, побить хотели
на высокой на горе.
Не на тех нарвалися
мы и спим на топоре.

Мы вам щас частушки пели
пили, ели, пили, ели.
танцевать теперь пойдем
но сначала всех побъем.

Вы сыграйте мне такого
“скобаря” потешного,
чтобы брюхо не болело
у меня, у грешного.

Вы сыграйте нам такого,
чтобы ноги дрыгали,
чтобы всяки соплиносы
перед нам не прыгали.

Вы порезали, дак мало,
вы порежьте-ко еще
-мое тело молодое
зарастает хорошо.

У кинжала ручка ала,
ручка вьется, как змея
-заведу большую драку
-выручай, кинжал меня.

Стыла, стыла – не застыла
Петроградская Нева…
Нож воткнули, повернули
-покатилась голова.

Ты наган мой вороненый,
всему городу гроза.
Из-за тебя ж, мой вороненый,
я не бегал ни раза!

Выходи на середину,
атаман-головорез,
заведу такую драку
-зашумит зеленый лес!

Выхожу во чисто поле
-предо мною цельна рать.
Эх, землица, мать родная,
дай мне силы устоять!

Атаман не думал к ряду –
уложил всех клиновых
и уж рвется в середину,
не дождавши остальных.

Вот и шел я по дороге,
вот и шел я по дороге.
По дороге шел я сам, себе.

Вот нашел я железяку,
вот нашел я железяку.
Железяку нашел я сам, себе.

Вот пошел я во кузняку,
вот пошел я во кузняку.
Во кузняку пошел я сам, себе.

Вот сковал я топоряку,
вот сковал я топоряку.
Топоряку скова я сам, себе.

Вот пошел я во лесяку,
вот пошел я во лесяку.
Во лесяку пошел я сам, себе.

Вот срубил я дровеняку,
вот срубил я дровеняку.
Дровеняку срубил я сам, себе.

Вот зробил собе ходяку,
вот зробил собе ходяку.
Ходяку зробил я сам, себе.

Вот купил собе коняку,
и запряг ее в ходяку.
В ходяку запряг ее сам себе.

Развернул я гармозяку,
и поехал на гуляку,
на гуляку поехал я сам, себе.

Имел я деньги пребольшие,
Имел я домик на Тверской,
Имел карету, трёх лошадок
И всё я пропил, братец мой.

Жену я пропил за косушку,
А сына в карты проиграл.
Теперь, наверно, не воротишь
Всё, что я пропил-проиграл!

Бывало, зайду я в ресторан:
«Сыграй вальсок, сыграй другой!»
Теперь, наверно, не сыграешь,
Карман дырявый весь пустой.

Бывало, щёголем пройдуся,
Девчонки машут мне рукой.
Теперь, я только появлюся,
По шее гонят, братец мой.

Сижу и слёзы проливаю:
А где жена, где сын родной?
Лежу я, слёзы проливаю,
Ведь всё я пропил, братец мой!

Ой, на…, ой, на горе та(й) жинцы жнут,
Ой, на…, ой, на горе та(й) жинцы жнут,
А по пiд горою, яром долыною,
Казаки йдут.
Гэй! Долыною гэй! Гей!
Широкою,казаки йдут.

По пе…, попереди Дорошенко,
По пе…, попереди Дорошенко,
Вийдэ свое вiйсо, вiйско запорижско,
Хорошенько.
Гэй! Долыною Гэй! Гэй!
Широкою, хорошенько.

По сэ…, по сэрэди пан хорунжий,
По сэ…, по сэрэди пан хорунжий,
Пид ним конюченко, пид ним воронэнький
Грае(т) дюже.
Гэй! Долыною Гэй! Гэй!
Широкаю, грае(т) дюже.

А по…, а позади сагойдачный,
А по…, а позади сагойдачный,
Что променял жинку на тютюнь да люльку
Нэобачный.
Гэй! Долыною Гэй! Гэй!
Широкаю, нэобачный.

Ой, вэ…, ой, вэрнися Сагайдачный,
Ой, вэ…, ой, вэрнися Сагайдачный,
Возьми свою жинку, отдай тютюнь, люльку
Нэобачный.
Гэй! Долыною Гэй! Гэй!
Широкаю, нэобачный.

Мэни…, мэни с жинкой нэ возыться,
Хор: Мэни…, мэни с жинкой нэ возыться,
А тютюнь да люлька казаку в дорози
Знадобыться.
Гэй! Долыною Гэй! Гэй!
Широкаю, знадобыться.

А кто…, а кто в лисе? Обэзвися!
А кто…, а кто в лисе? Обэзвися!
Да(й) выкрушим огню та(й) запалым люльку
Нэ журыся.
Гэй! Долыною Гэй! Гэй!
Широкаю, нэ журыся.

Ой да Калитвенцы молодцы
ой да Калитвенцы молодцы
а что делать молодцы
говорят люди молодцы.

Ой да утром рано в субботу
​ой да утром рано в субботу
а что делать в субботу
говорят люди в субботу.

Ой да побросали работу
ой да побросали работу
а что делать работу
говорят люди работу.

Ой да поехали на хоту
ой да поехали на хоту
а что делать на хоту
говорят люди на хоту.

Ой да стали заюшек ловить
ой да стали заюшек ловить
а что делать все ловить
говорят люди все ловить.

А первая заюшка белая
а первая заюшка белая
а что делать белая
говорят люди белая.

А другая заюшка серая
а другая заюшка серая
а что делать серая
говорят люди серая.

А третья красная девица
а третья красная девица
а что делать девушка
говорят люди девица.

Под окном широким,
Под окном высоким
Вишня белоснежная цветет.
Мимо этой вишни,
Мимо этой хаты
Парень бравый в первый раз идет.

Он в окно посмотрит,
Он в окно заглянет –
Ничего за вишней не видать.
Отойдет в сторонку,
Спросит про девчонку,
К вишне возвращается опять.

Что это за вишня,
Что это за хата,
Что это за девка у окна?
Что это такое?
Сердцу нет покоя.
И лежит дороженька одна.

Я сорву ромашку,
Встану, погадаю:
«Ты скажи, ромашка, не тая.
Ты скажи, ромашка, –
Любит ли Наташка,
Любит ли хорошая моя?».

Под окном широким,
Под окном высоким,
Вишня белоснежная цветет.
Мимо этой вишни,
Прямо в эту хату
Парень бравый свататься идет

И же я вечером поздним
и шел на гармоницу играл
там встретил свою я дорогую
и все бы я ей в глазки рассказал
так что ж ты моя дорогая
теперь уж наверно я не твой
затем что ты раньше гордилась
гордилась своею красотой
затем что ты раньше гордилась
гордилась своею красотой
затем что меня ты укоряла
корила девченочкой другой
И как тебе милый мой не стыдно
и как тебе милый мой не жаль
чужое ты сердце потешил
мойму же ты делаешь печаль
сухой бы я корочкой питалась
холодную воду я пила
тобой бы я милый наслаждалась
и тем я довольная была
Зачем тебя я полюбила
и душу тебе я отдала
на свете я все позабыла
с тобою я счастья не нашла
когда я с тобой милый гуляла
тогда я веселая была
теперь я с тобою не гуляю
не вижу веселого дня
росла я как в поле цветочек
и свой аромат превзошла
сорвал ты злодей тот цветочек
сорвал и ногами истоптал
зачем же ты топчешь ногами
безвинную душу мою
так будь же ты проклят на веки
в ответ за измену за свою

(Протяжная песня донских казаков, широко бытует на Дону.
Её поют на проводах и по возвращении казака со службы.)

Ой, да разродимая моя да сторо… ой, сторонка,
Ой, да не увижу, да больше, ой, тебя я.

Ох, не увижу больше тебя я…

Ой, да не увижу, голос не услышу,
Ой, да, зык да на зорьке, в саду, ой-е, соловья.

Ой, да зык на зорьке в саду соловья…

Ой, да еду, еду по чистому по е-ой, да, полю,
Ой, да сердце чувствуить она да во мне.

Ой, сердце чувствуить она да во мне.

Ой, да сердце чувствует, она да вещуеть,
Ой, да не вернуться мне, младцу, да назад.

Ох, не вернуться мне, младцу, назад.

Ой, да летить пуля, пуля свинцовая,
Ой, да ну, да пронзила она, грудь да мою.

Ой, да пронзила она грудь мою.

Ой, да я да упал, упал свому коню да на ше-, ох, на шею,
Ой, да всюю гриву кровью я да облил.

Ой, да всюю гриву кровью я облил.

Ой, да разродимая моя, моя да мама-, ой, мамаша,
Ой, да не печалься  ты вот бы обо мне.

Ой, да не печалься а ты обо мне…

Ой, да ведь да не все, не все они, друзья мои да товарищи,
Ой, да погибаютъ они на, ой, на войне.

*** В песенном фольклоре донских казаков и на юге России такие слова как
«сердце» – она, «полотенце» – она, – без среднего рода.

Проснется день красы моей Украшен весь он божий свет.
Я вижу море, море, а и небеса, но Родины моей здесь нет.-2

Но родины моей здесь нет, Отцовский дом, дом пропьем гуртом
травою зеленой стежка зарастет.-2

Травою зарастет Собачка, верный мой зверок,
Залает у моих ворот.-2

Залает у моих ворот Заноет сердце, сердце оно загрустит.
Не быть, мне в той стране родной.-2

Не быть, мне в той стране родной В которой мальчик зарожден
А быть мне в той стране чужой,

А быть мне в той стране чужой В которой был я мальчик осужден.-2
На кровле филин прокричал

На кровле филин прокричал Раздался зык он по лесам.-2
Проснутся дети, дети и жена,

Проснутся дети, дети и жена,
Малютка спросит про меня.

Ой, да запрягу я, а я тройку борзых, самых лучших сваих лошадей,
Ой, да и помчуся, а я в ночь морозну, прямо к любушке да своей.

Ой прямо к любушке своей,
Ой, да па привычке конь дорожку знает, где судаярушка моя живёт, 2р

Да где сударушка живёт,
Ой, да подъезжаем а мы к винокурне, вина краснова да мы бярём, 2р

Да вина краснова бярём,
Ой, да конь копытом землю рассекает, ямщик песенку да ён поёт, 2р

Да ямщик песенку поёт,
Ой, да не теряйте, а вы дни златые, их не много в жизни у нас есть. 2р

А их не много в жизни есть,
Ой да пока кудри, кудри мои вьются, буду бабочек да я любить, 2р

Да буду бабочек любить,
Ой, да давай выпьем милка по бокалу, угостим своих да мы друзей. 2р

Поехал казак на чужбину далёко, На добром коне своём вороном,
Ой, да ну свою он родную краину Да на время, на время спокинул,
Сам да не мог а он возвернуться Он в отече… в отеческий дом.

Напрасно казачка – его жена молодая Утро-вечер выходит на север смотреть.
Ой, да ну всё ждёт она, поджидает ну с далёо…с далёкаво краа-ая,
Ну когда, когда ко мне милай ну казачек-душа прилятит.

Казак, умирая, просил и молил, Чтоб насыпали ему в головах курган земли.
Ой, да ну пущаай на этом кургааане ну калииина, Калина роднаа-ая,
Ну растёт она и красуу-уется в ярких, лазоревых цветаа-ах.

Пущай на калине залётная пташка Споёт-прощебечет про жизнь казака,
Ой, ну как жил казак на чужбине, на чужбине, чужбине далёо-окой,
Да он пооомер, да он пооомнил он отече…отеческий дом.

А там, за курганом, где вьются метели, Где люто морозы зимою трещат,
Ой, да там и сдвинулись грозно, да и сосны, сосны да и ели – Там под снегом ну казачие косточки они лежат.

Как на быстрый Терек, на высокий берег,
Выгнали казаки сорок тысяч лошадей.
И покрылось поле, и покрылся берег
Сотнями порубаных, пострелянных людей.
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом не приходится тужить!
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом не приходится тужить!

А первая пуля, а первая пуля,
А первая пуля, в ногу ранила коня.
А вторая пуля, а вторая пуля,
А вторая пуля дура ранила меня.
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом не приходится тужить!
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом не приходится тужить!

А жинка заплачет — выйдет за другого,
За мово товарища, забудет про меня.
Жалко только волю во широком поле,
Жалко мать-старушку, да буланого коня.
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом не приходится тужить!
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом не приходится тужить!

Атаман наш знает кого выбирает,
Грянула команда да забыли про меня,
Им досталась воля, да казачья доля,
Мне досталась пыльная, горючая земля
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом не приходится тужить!
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом любо голову сложить!

Кудри мои русые, очи мои светлые,
Травами, бурьяном, да полынью зарастут.
Кости мои белые, сердце мое смелое,
Коршуны да вороны по степи разнесут.
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом любо голову сложить!
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим атаманом любо голову сложить!

Шинкарочка Галя в шинку торгувала,
Шинкарочка Галя пиво наливала.

Припев:*

Ой ти, Галю, Галю молодая,
Шинкарочка Галя пиво наливала.

Їхали козаки iз Дону до дому,
Пiдманули Галю, забрали з собою.

Припев:

Ой ти, Галю, Галю молодая,
Пiдманули Галю, забрали з собою.

“Поiхалы з нами, з нами козаками,
Краше тобi буде, чим у рiдноï мами».

Припев.

Галя согласилась, на вiз пiдчепилась,
Та й повезли Галю темними лiсами.

Припев.

Везли, везли Галю темними лiсами,
Прив’язали Галю до сосни косами.

Припев.

Розбрелись по лiсу, назбирали хмизу,
Пiдпалили сосну вiд гори до низу.

Припев.

Горить, горить сосна, горить та й палає,
Кричить Галя криком, кричить промовляє:

Припев.

Їхали козаки iз Дону до дому,
Пiдманули Галю, забрали з собою.

Припев:

Їхали козаки iз Дону до дому,
Пiдманули Галю, забрали з собою.

Припев:

Ой ти, Галю, Галю молодая,
Пiдманули Галю, забрали з собою.

Наплевать, наплевать, надоело воевать,
Ничего не знаю, моя хата с краю.
Моя хата маленька, печка да завалинка,
Зато не казённая, а своя законная.
Ты Ерема, я Фома, ты мне слово, я те два,
А бyмажечкy твою я махорочкой набью.
Ты народ и я народ, а мня дома милка ждёт,
Уж я её родимyю приедy сагитирyю.
Слава тебе, Господи, настрелялся досыти,
Для своей для милyшки чyток оставлю силyшки.
Наплевать, наплевать, надоело воевать,
Были мы солдаты, а теперь до хаты.


Из музыкального фильма “Бумбараш”
“Бумбараш”— советский двухсерийный музыкальный фильм, вышел на экран в 1971 году, по мотивам ранних произведений и одноимённой повести Аркадия Гайдара.

(Протяжная историческая песня кубанских казаков)

Ой, у тысяча семьсот девьяносто первому роки,
Ой, пришёв указ вид нашой царыцы
З Петрограду городу,  э-гэй!
З Петрограду городу.

Ой, шоб пан Чепига, ще(й) пан Головатый,
Сзiбрав своё вiйско, вiйско запорижско,
Тай пыдвинув на Кубаню, э-гэй!
Тай пыдвынув на Кубаню.

Ой, бувайтэ здоровы, ой, днипривство наше,
Бувайтэ здоровы, вы, курени наши,
Тут вам без нас розвалыться, э-гэй!
Тут вам без нас розвалыться.

А мы будэм пыты, пыты ще(й) гуляты,
Распроклятых босурманiв по горам-скалам гоняты,
По горам-скалам гоняты, э-гэй!
По горам-скалам гоняты.

—————

Историческая песня кубанских казаков, в которой емко и эмоционально описывается судьба запорожского казачества, по монаршей воле ставшего кубанским. Описываемые события на самом деле случились не в один год, но у народной песни свои законы, и в эти четыре куплета поэтически “свернут” драматический семнадцатилетний период от манифеста Екатерины Второй 1775 года об уничтожении Запорожской Сечи и до окончательного переселения в 1792 году на Кубань днепровского казачества, к тому времени уже называвшегося Черноморским войском.

Упомянутые в песне атаман Захарий Чепега (Чепига) и войсковой судья Антон Головатый были видными фигурами запорожского войска, благодаря уму и энергии которых “пересадка” целого сословия произошла достаточно благополучно и мирным путем и еще на сто лет (до окончания Кавказской войны в 60-х годах XIX века) обеспечила казакам возможность не просто существовать, но и оставаться самими собой, то есть жить по законам и обычаям своей военной вольницы. Пан Головатый, желая всеми силами сохранить запорожское казачество, принимал участие в делегациях Сечи в Петербург, надеясь на помощь Григория Потемкина (формально, кстати, тоже запорожского казака – как бы теперь сказали, “почетного члена” ЗС).

Напомним, в 1774 году был заключен Кючук-Кайнарджийский мир, по которому Османская империя отказалась от притязаний на Крым, а Россия получила право иметь свой флот на Черном море. Беспокойный военный социум, каковым была Запорожская Сечь, утратил прежнее оборонное значение и выглядел помехой мирному освоению новороссийских земель. Зато на востоке, у предгорий Кавказа, южные окраины России подвергались набегам воинственных горцев.

Манифест Екатерины предписывал распущенным казакам либо разойтись, либо перейти в крестьянское сословие – по желанию, а тех, кто имел особые военные заслуги перед Россией, предполагалось даже и наградить. Часть казаков не приняла новый порядок и ушла на турецкую службу, другая часть, в том числе и пан Головатый, осталась крестьянствовать, надеясь, что казацкая песня еще до конца не спета.

И действительно, спустя пять лет Потемкин предложил восстановить казацкое войско, с тем чтобы оно послужило России у сильно сдвинувшихся к югу границ – между Днестром и Бугом. Там бывшим сечевикам были выделены земли под поселение. И следующие пять лет бывшие запорожцы, ставшие теперь “верным Забугским войском”, были при делах и в славе, отличились при взятии Очакова и Измаила, после чего войско стало называться Черноморским казачьим войском. Захарий Чепега (Чепига), за исключительные военные заслуги, был избран кошевым атаманом черноморцев.

Но пятью годами все и ограничилось. Кончилась вторая русско-турецкая война, а осенью 1791 года умер Потемкин, заступник запорожцев перед царицей. Снова пошли слухи о переселении на Кубань и даже о расформировании казачьего войска как такового. И снова пан Головатый отправился в Петербург ходатайствовать перед Екатериной о сохранении казачьей вольницы, пусть и надо будет для этого переселиться на Кубань, и о навечном предоставлении кубанских земель казачеству. В июле 1792 года он был принят императрицей, которая выдала ему грамоту на поселение на Кубани, содержащую в том числе наказ держать границу, верно служить, обзаводиться семьями и выращивать хлеб, а неверных беспощадно бить.

Переселенцы основали на Кубани город Екатеринодар (ныне и пока Краснодар, историческое название, возможно, будет возвращено). В кафедральном городском соборе хранится до сих пор белое атласное знамя Черноморского казачьего войска, а в гробах, что были найдены при ремонте стены собора, возможно, покоятся тела Захария Чепиги и Антона Головатого.

Приложение

Манифест Екатерины Второй 1775 года о Войске Запорожском

Божиею Милостию Мы, Екатерина Вторая, Императрица и Самодержица Всероссийская, и прочая, и прочая, и прочая.
Мы восхотели через сие объявить во всей Нашей Империи, к всеобщему известию Нашим всем верноподданным, что Сечь Запорожская вконец уже разрушена, со изтреблением на будущее время и самого названия запорожских козаков, не меньше как за оскорбление Нашего Императорского Величества через поступки и дерзнове-/682/нив, оказанные от сих Козаков в неповиновении Нашим Высочайшим повелениям.

Не прежде Мы поступили на сию, милосердию Нашему, весьма противную необходимость, как по истощении вотще всех способов кротости и терпения, провождаших к ним увещания, дабы возчувствовали и познали творимые погрешности и колико тем они воздвигнули на себя праведный Наш гнев и строгость вверенного Нам от Всевышнего правосудия.

Не изчисляя жалоб и утруждений, нередко восходивших к Нашему престолу от соседних держав за наглости и за грабительства, которые непрестанно в их границах происходят от запорожцев, возпомянем Мы, во первых, начало и происхождение, от которых существуют сии козаки; а потом в нижеследующем изобразим их дерзостное ослушание Монаршей Нашей власти и тяжкие от них, запорожцев, воспоследовавшие насильства против собственных сограждан своих, подданных Наших.

От писателей, повествующих древние деяния отечества, взаимствовать можно каждому любопытному то сведение, что запорожские козаки не что иное были, как часть от малороссийских Козаков, напоследок в нравах и в образе правления отщетившаясь; ибо сии, обращаясь в естественном общежительстве, были до ныне, да и пребудут всегда, полезными гражданами, напротив чего запорожские, одичав в своих ущелинах и порогах, где первобытно, по способности мест, одна только военная стража учреждена была к отражению татарских набегов, составили из себя мало по малу совсем особливое, странное и намерению самого Творца, в размножении рода человеческого, от него благословенном, противоборствующее политическое сонмище. Вместо того, что, при начале учреждения на днепровских порогах нужной и полезной стражи, козакам, на оную временно и попеременно из Украйны отряжаемым, возбранено было брать туда с собою жен и детей своих, дабы оных не подвергать напрасной опасности варварского пленения, следовательно же и самых стражей содержать через то в большой свободе и лучшей, по тогдашним обычаям, военной исправности, некоторые из них столько приобыкли к сей праздной, холостой и безпечной жизни, что сделали себе, напоследок, из нее неподвижный закон, а с оным забывая отчину свою, и решились остаться уже навсегда в Сече, на собственной своей воле. Число их не было ни велико, ни уважаемо, даже и во время присоединения Малой России под державу Всероссийскую, как доказывают переговоры, тогда происходившие между государевых бояр и думных людей с посланниками Гетмана Хмельницкого, где, на вопрос министров царских, что еще запорожцы на верность к присяге не приведены? Гетманские посланники отвечали так: «Запорожцы люди малые и в дело их ставить нечего». А как таково бытие запорожцев, по установленному у них безженству, долженствовало б скоро разрушиться, то и стали они принимать без разбора в свое худое общество людей всякого сброда, всякого языка и всякой веры, и сим единым средством существовали они до Настоящего уничтожения.

Не мог и не может, конечно, быть полезен отечеству сих качеств политический разнообразный и юродивый состав членов, питающихся в совершенном почти от света и естественного общежительства разлучении, наиболее от грабежа посреди окрестных народов, не взирая на священные с оными обязательства мира и доброй дружбы, часто приносящих от рук крови и неправды во храмах Всевышнего жертвы, ими же гнушается Господь Вседержитель, и погруженных без того во всякое другое время, когда им способны к разбойничеству пресекаемы были, в совершенной праздности, гнуснейшем пьянстве и презрительном невежестве.

Преступления же их, вынудившие от Нас меры строгости, оглавляются следующим:

1-е. Оставляя под покровом забвения прежние свои важные и пагубные преступления и измены против верности и подданства, начали они, лет за десять тому назад, да и в самое новейшее время, гораздо далеко простирать свою дерзость, присвояя и требуя, наконец, себе, как будто достояния их собственности, не только всех тех земель, которые нами чрез последнюю войну от Порты Оттоманской приобретены, но даже и занятых селениями Новороссийской губернии, предъявляя, будто им и те, и другие издревле принадлежали, когда, напротив, всему свету известно, что первые из сих земель никогда во владении Речи Посполитой польской не находились, следовательно же от оной никому и даны быть не могли; а последние, хотя и составляют часть Малороссии, но тем не меньше особенною принадлежностью козаков запорожских никогда не были, да и быть не могли, потому что они в самом бытии своем не имели никакого законного начала, следовательно же и собственности никакой в землях, а были единственно терпимы в тех местах, где они засели, в замену прежней там военной стражи, чего ради те Новороссийской губернии земли как пустые, а впрочем не только к житию человеческому, но и к ограждению границ от неприятельских набегов удобные, были заселены людьми к земскому хозяйству и к военной службе равно устроенными.

2-е. В следствие такого себе присвоения Новороссийской губернии земель, дерзнули они не только препятствовать указанному от нас обмежеванию оных, воспрещая посылаемым для оного офицерам явною смертию, но заводить и строить на них самовластно собственные свои зимовники, а сверх того уводить еще из тамошних жителей и из поселенных полков, гусарского и пикинернаго, мужеска и женска пола людей, коих всего и уведено в Запорожье до восьми тысяч душ, включая тут и тех, кои, от притеснения козаков в собственных своих жилищах, принуждены были переходить к ним и подчиняться их самовластию.

3-е. Пограбили и разорили они, запорожцы, у одних обывателей Новороссийской губернии в двадцать лет, а именно с 1755 года, ценою на несколько сот тысяч рублей. /684/

4-е. Не устрашились еще самовластно захватить зимовниками своими приобретенные мирным трактатом новые земли между реками Днепром и Бугом, присвоить и подчинить себе новопоселяемых там жителей молдавского гусарского полку, так же, приходя отчасу в вящшее неистовство, и собраться вооруженною рукою для насильственного себе возвращения мнимых своих земель Новороссийской губернии, не взирая и на то, что Мы, Императорскою Нашею Грамотою от 22 мая минувшего 1774 года, повелев им прислать ко Двору Нашему нарочных депутатов для представления о их правах, в то ж время строгое им подтверждение учинили воздержаться от всякого своевольства и оставить спокойно все настоящие селения и жителей, но запорожцы и после того не больше послушными оказались.

5-е. Как же они принимали к себе, несмотря на частые им от правительств Наших запрещения, не одних уже прямо в козаки вступающих беглецов, но и людей женатых и семьенистых, через разные обольщения уговорили к побегу из Малороссии для того только, чтоб себе подчинить и завести у себя собственное хлебопашество, в чем довольно уже и предуспели; ибо поселян, в земледелии упражняющихся, находится ныне в местах бывшего Запорожского владения до пятидесяти тысяч душ.

6-е. Наконец, те же запорожцы стали распространять своевольные присвоения и до земель, издревле принадлежащих Нашему Войску Донскому, непоколебимому в должной к Нам верности, всегда с отличностию и мужеством в нашей службе обращающемуся, и порядком и добрым поведением приобретшему навсегда к себе отличное Наше Высочайшее Монаршее благоволение, делая и сим донским козакам запрещение пользоваться оными землями, которые уже долговременно в их обладании состоят. Всякий, здраво разсуждающий, может тут легко проникнуть как лукавое намерение запорожских козаков, так и существительный от оного государству вред. Заводя собственное хлебопашество, расторгали они тем самое основание зависимости их от престола Нашего и помышляли, конечно, составить из себя, посреди отечества, область, совершенно независимую, под собственным своим неистовым управлением, в надежде, что склонность к развратной жизни и к грабежу будет, при внутреннем изобилии, безпрестанно обновлять и умножать их число. Напрасно здесь изъяснять, коль предсудительно было бы событие сего злодейского умысла, как в разсуждении безопасности смеженных к Запорожью жилищ и селений, так и в разсуждении неминуемой убыли в людях из числа Наших верных подданных; но столько, однако ж, не можем мы умолчать, что и торговля с землями Порты Оттоманской, освобожденная матерним Нашим попечением от всей прежней тесноты, следовательно же, по взаимным естественным способностям, и обещающая трудящимся скорые и действительные плоды богатой жатвы, не могла бы достигнуть сама по себе того совершенства, которое ей видимым образом предлежит, к позавидованию всей Европы, если б вредное скопище запорожских козаков, обративших хищность и /685/ грабительство в первое свое ремесло, не было благовременно изъято из тех мест, через которые сия торговля отчасти неминуемо проходит и действовать долженствует. Не для чего, равным образом, и того скрывать, что при самом начале последней с Портою Оттоманскою войны, многие из запорожских козаков умышляли, забью страх Божий и должную Нам и отечеству верность, передаться на неприятельскую сторону, как и в самом деле ни известия войскам Нашим не подали они о приближении к границам тогдашнего крымского хана, ниже ему в походе, сколько ни есть препятствовали, будучи к тому в довольных силах.

Правда, Мы с удовольствием воздаем всю достойную похвалу в том пункте, что не малая ж часть Запорожского Войска в минувшую ныне сколь славную, столь и счастливую войну с Портою Оттоманскою, оказала при армиях Наших отличные опыты мужества и храбрости; почему Мы, обыкнув признавать и награждать по достоинству заслуги каждого из Наших верных подданных, не упустим, конечно, и впредь, из Всемилостивейшего Нашего внимания, всех честных людей, служивших Нам в сей части Нашего народа, которые, в ополчениях против государственного неприятеля, ознаменовали верность свою к Нам кровию и достохвальными подвигами, хотя и тут, к сожалению Нашему, не можем скрыть, что многие и из сих последних, по возвращении своем из похода в Сечь, начали совращаться с истинного пути и поступать заодно с своими домашними товарищами, вопреки Нашей Высочайшей воле и Нашим Монаршим повелениям.

И тако, по необходимому уважению на все вышеизраженное, сочли Мы себя ныне обязанными пред Богом, пред Империею Нашею и пред самым вообще человечеством разрушить Сечу Запорожскую и имя козаков, от оной взаимствованное. Вследствие того, 4 июня, Нашим генерал-порутчиком, Текелием, с вверенными от Нас ему войсками, занята Сечь Запорожская в совершенном порядке и полной тишине, без всякого от козаков сопротивления, потому что они не инако увидели приближение к ним войск, как уже повсеместно оными окружены были; ибо Мы сему военачальнику именно предписали стараться произвесть порученное ему дело спокойнейшим образом, убегая, сколь возможно, пролития крови.

Возвещая Нашим верным и любезным подданным все сии обстоятельства, можем Мы в то же время им объявить, что нет теперь более Сечи Запорожской в политическом ее уродстве, следовательно же и козаков сего имени. Место жилища и угодья тамошние оставляем Мы для постоянных и отечеству наравне с другими полезных жителей, причисляя их по способности к Новороссийской губернии и поручая, при новом заведении ц устройстве, в особливое попечение учрежденному там правительству Нашему.
Впрочем, следуя человеколюбию Нашему, которое всегда и от праведной преступнику казни отвращается, сообразовались Мы оному не меньше и в определении будущего жребия всем частным чле-/686/нам бывших запорожских козаков, Всемилостивейше повелев не желающих остаться на постоянном жительстве в своих местах, распустить на их родину, а желающим тут селиться, дать землю для вечного им жилища; всем же старшинам, кои служили порядочно и имеют одобрения от Наших военных начальников, объявить Нашу Императорскую милость, и что они соразмерно службе и званию их получат степени. Дан в Москве, от Рождества Христова тысяча семьсот семьдесят пятого года, августа, третьего дня, а государствования Нашего четвертогонадесять лета.

На подлинном подписано собственною Ее Императорского Величества рукою тако: Екатерина.
Печатан в Москве, при Сенате, августа 3 дня, 1775 года.

Не для меня придет весна,
Не для меня Дон разольется.
Там сердце девичье забьется
С восторгом чувств не для меня.
Не для меня цветут сады,
В долине роща расцветает.
Там соловей весну встречает –
Он будет петь не для меня.
Не для меня журчат ручьи,
Текут алмазными струями,
Там дева с черными бровями –
Она растет не для меня.
Не для меня придет весна,
За стол родня вся соберется.
“Христос воскрес!” из уст польется
В пасхальный день не для меня.
А для меня кусок свинца –
Он в тело белое вопьется,
И слезы горькие прольются,
Такая участь ждет меня.
Примечания:
Текст восходит к стихотворению А. Молчанова, написанного в 1838 году, во времена Кавказской войны. Музыку создал в начале 1840-х Николай Девитте. Романс был известен во множестве вариантов.
Казачья рекрутская песня
За лесом солнце просияло,
Там черный ворон прокричал –
Прошли часы мои, минуты,
Когда с девчонкой я гулял.
Бывало, кончу я работу –
Иду на улицу гулять,
Теперь мне служба предстояла,
Спешу я коника седлать.
Седлаю я коня лихого
Черкесским убранным седлом,
Седлаю, сяду и поеду
В чужие дальние края.
Быть может, уеду я на время,
Быть может, уеду навсегда,
Быть может, меткая винтовка
Убьет меня из-за куста,
Быть может, шашка-лиходейка
Разрубит череп молодца.
И кровь горячая прольется,
Прольется темною рекой,
А сердце, сердце встрепенется
И не вернется в край родной.
Прощай, родимая станица,
Прощай, отецкий хуторок,
Прощай, девчонка молодая,
Прощай лазоревый цветок!